Живем мы в большом каменном заброшеном доме со старинной архитектурой. Дом стоит на гранитной набережной большой реки, внешне украшен различной лепниной в стиле что-то вроде сталинского ампира - темный, торжественный, но совсем не давящий. Входные двери метра три высотой, двойные из тяжелого дерева терракотового цвета, с золочеными ручками, в общем имперский дух. И на этом фоне на контрасте - мы. Человек сто пятьдесят, располагающиеся как угодно в холле, на первом этаже, возможно и выше. Везде, во всех углах, на больших, освещенных солнцем площадках, даже на парадной лестнице - какие-то мольберты, холсты, рамы, акварели и карандашные наброски.
Почти все полторы сотни человек, живущих тут - уличные художники. Каждое утро мы выходим из больших дверей, спускаемся на набережную и расходимся по всему городу. Я почти никогда не хожу дальше ближайших улиц, вымощенных брусчаткой, со страринными латунными фонарями, к которым как-то хитро подведен централизованный газ. Фонари, кстати, тоже зажигают художники каждый вечер, и от желто-золотых отражений улица, набережная и река освещаются теплым светом. На другом берегу кто-то тоже зажигает фонари, наверное те из нас, кто поздно возвращается издалека, но точно не знаю - я на другой берег не хожу, хоть мост и относительно недалеко.
Обычно все рисуют городские пейзажи - у нас в городе абсолютная эклектика: от южных белых испанских и мавританских домиков, до такого ампира, в котором мы обитаем, а чуть поотдаль есть кварталы отстроенные в русском модерне начала 20-го века - каждый выбирает что ему рисовать; те, кто ходят на другой берег, показывают в карандаше и акварелях огромные античные амфитеатры. Одна проблема - люди. Прохожих очень мало, появляются далеко не каждый день, а в дожди - не бывает никогда. Когда дожди, большинство из нас остаются в доме, кого-то выбираем натурщиком или натурщицей, они раздеваются, садятся в интерьерах среди лепнины, украшений и добротной старой мебели, а мы их рисуем, чтобы практиковаться в изображении человека. Обычно в дождливый день таких групп образуется от трех до пяти.
Когда все-таки появляются прохожие - это большая удача, и мы всегда просим их подольше остаться, иногда они соглашаются охотно, иногда нет - но на этот случай в холле нашего дома стоит огромная напольная ваза с золотыми монетами - за это золото прохожие обычно соглашаются позировать в любых местах. Золота очень много, и больше его девать некуда, еда всегда есть - достаточно однообразная, но вкусная: яблоки, орехи, виноград, вино и буженина.
Недавно произошел из ряда вон выходящий случай - прохожий сам пришел в наш дом. Такого не было никогда. Он был одет в старый изношеный советский плащ зеленовато-желтого цвета, грузинскую кепку и черные выцветшие брюки, которые били ему сильно коротки. На ногах - остроносые свадебные ботинки на босу ногу. В руках у него была лоскутная сумочка. В СССР такие называли "алкоголичка", а сейчас модно называют "шоперами". В сумке был буквально набит какой-то пузатый сосуд, типа раздутой канистры, в котором плескалось самодельное пойло. Когда он снял кепку - я понял, что он похож на пьющего уже третью неделю актера Дэвида Тьюильса, которому лишаем хаотично поубивало растительность на голове. Прохожий был мертвецки пьян, до такой степени, что мог только бормотать что-то свое голосом, прыгающим за секунды от гроулинга до дисканта. Войдя, как я уже сказал - он снял кепку, снял плащ (под ним оказалось голое анорексично-худое тело, на котором было видно два следа - под лопаткой и в районе печени, как будто его пронзили стрелой или копьем), расстегнул ремень на брюках, улегся на пол на свободное место, и сняв ногами оба ботинка отхлебнул из своей канистры, положил ее в качестве подушки под голову и заснул в позе эмбриона.
Мы все его очень пожалели. Я и две девушки аккуратно перенесли и положили на дубовую широкую скамейку с ножками черного чугунного литья, накрыли плащом, а ботинки и канистру в сумке поставили под скамейку. Он проспал несколько дней, а проснувшись - немедленно приложился к своей живой воде. Бормотание стало более отчетливым и можно было разобрать слова "Главное - выиграть, только бы выиграть". Спросили, кто он - сказал, что сантехник, но когда какие-то молодые люди, которых, если честно я видел впервые - из дальнего конца дома, попросили его починить кран, он посмотрел на них как смотрит рыба на хозяина аквариума, после чего от него уже не требовали профессиональных услуг. Зато натурщик он был прекрасный - изможденный, худой, искалеченый, поза его всегда была жалостлива и вызывала желание либо согреть и откормить, либо добить, чтобы уже не мучался. С него много наших нарисовали для своих картин всякого отребья - калек, воров, больных, и прочего такого же.
Через пару дней я его спросил, что в канистре и можно ли попробовать, на что он ответил с усмешкой, которая тоже была жалостливой: Средство от гипогликемии, перестану пить - сдохну, а если выпьешь ты - то ты сдохнешь. И добавил: главное - выиграть. Вечером того же дня пришли художники с другого берега и сказали, что там все накрыло непроглядным туманом, прохожих не осталось, теперь туда прохода нет. Я вышел на набережную и увидел, что туман уже обступил наш дом, видимость метров сто, а дальше как будто пустота. Когда я всем доложил об этом народ замолчал, все отрешенно, с некоторой печалью, уставились в окна, а Прохожий сказал: Ну все, все умерли, я выиграл. Протянул мне канистру, сказав - теперь ты можешь выпить, затем схватился за горло, сделал пару шагов и упал замертво, исчезнув во время падения так, что когда я ногой пошевелил тело - там оказался лишь пустой плащ. Я сделал большой глоток, который обжег и разорвал горло, навалилась тьма и я проснулся.