30 декабря 1984 года Надя задержалась на работе дольше обычного. Приемный пункт леспромхоза, где она работала, находился в северном областном центре недалеко от берега реки - обычная городская изба с печкой-голландкой, конторкой, складом рогов и шкур, сдаваемых населением и небольшой кассой в железном ящике. В общем-то острой необходимости не было, можно было бы подбить цифры и после праздников, первые охотники подтянутся только в двадцатых числах, но одиночество в сорок три года - стимул работать при каждой возможности. Родители - поколение, принявшее на себя всю тяжесть войны - умерли рано, дотянув дочь едва до двадцати лет, сначала папа, а через пару лет - мама, и Надя пошла работать туда, где всю жизнь та работала - приемщицей. От государства досталась маленькая однушка в пятиэтажке, зарплаты хватало вполне, и все было бы хорошо, но личная жизнь как-то не складывалась - Надя просто боялась кого-то подпускать. Причин этого она уже и не помнила, может быть какие-то конфликты детства с друзьями, а может быть - не могла представить жизнь с кем-то кроме родителей.
Хлопнула внешняя дверь, через две секунды топанья снежными валенками - открылась внутренняя, и зашел поздний посетитель. Узкоглазое, плоское, суховатое лицо, темные волосы с проседью, доха, унты - типичный представитель малых народов севера, по номенклатурному определению, а уж какая там кровь намешана - бог знает. Бухнул на пол мешок со шкурами, снял рукавицы и, видимо, по привычке - приложил ладони к печной стенке.
Надя неодобрительно посмотрела на него, но отказывать в приеме было никак нельзя - человек приехал из черт-те какой дали, скорее всего - прилетел малой авиацией. Имен она не запоминала, фамилий тем более - не то, чтобы голова была забита под завязку, а просто незачем.
- Давайте, что там у Вас? только если можно - побыстрее - домой хочется, праздник скоро.
Посетитель как то странно глянул на нее маловыразительными глазами, и вдруг ляпнул:
- Надежда, выходи за меня замуж.
Надя обалдело уставилась на плоский блин с редкими волосками бороды и узкими щелками глаз. Это было настолько дико, что вместо судорожного глотка, она подавилась слюной и откашливалась секунд десять. Тем временем сват-жених продолжал, видимо усмотрев в этой паузе знак:
- У меня хорошее стадо, юрта, собаки, денег много, до селения всего день пути. И тебе и мне будет хорошо, я не просто так - я ж вижу - ты одна, и я один, вдвоем лучше, я не обижу, детей нарожаем...
Надя как раз пришла в себя, и уже собиралась высказать все, что думает по поводу такого счастья, как в избу ввалился человек. Точнее, вперед ввалились два огромных кожаных мешка, а следом - их обладатель. Не слова не говоря, он развязал кожаные ремни, раскрыл мешки, и по очереди выложил на конторку сказочной красоты паницу с белым воротником, украшенную красной тесьмой, нарядные пимы, тоже с каким-то узором, аккуратно перехваченную банковской оберткой сиреневую стопку двадцатипятирублевок и ожерелье из каких-то костяных то ли талисманов, то ли украшений.
Хозяйка избы смотрела на все эти действия, и уже предчувствуя финальную реплику номера второго - только осторожно опустилась на стул на всякий случай.
Второй, в отличие от первого был более черным что ли... Глаза еще уже, зрачков вроде и не видно, но они ощущались, как две иглы, которые могли пригвоздить к месту и не отпускать, пока их хозяин не решит вопрос. Лицо скуластое, злое и волевое, волосы угольно-черные.
- Хочу в жены тебя взять. Жить будем хорошо, я богатый. Мне женщина очень нужна, хозяйство большое, я один. Детей нарожаем, счастье будет. Соглашайся, не пожалеешь.
Иглы крепко вонзились Наде куда-то в переносицу, не давая возможности произнести ничего, кроме согласия. Молча, глядя как кролик на удава, она глазами и слабым движением рук указала на первого претендента. Тот к этому моменту уже весь преобразился - в глазах, до этого мутных и безразличных сверкнул недобрый огонек, губы вытянулись в ниточку. Он не мигая смотрел на черного.
Черный моментально все понял без слов. Отпустив надину переносицу (она шумно выдохнула и еще глубже вжалась в стул), он перевел свои иглы на первого и пару секунд пытался ими проткнуть огоньки в глазах соперника. Затем оба скинули свои дохи, взяли в руки ножи (черный, судя по положению ножен был левша), и молча вышли из избы.
Надежда сидела вжатая в стул, глядя на мешок со шкурами, две дохи на полу и свадебные подарки номера два. У нее не было сил двигаться, думать и вообще что либо предпринимать. Вероятно это был страх, но с таким раньше она не сталкивалась, обычно страх заставлял шевелиться и что-то делать для спасения, а сейчас наступил паралич и полное безразличие.
Прошло сколько-то времени. Стукнули почти одновременно обе двери (второй, подумала она), и действительно вошел он. Иглы уже не были острыми, да и вопросы, видимо были все решены. Стряхнув талую, чуть розоватую воду с кистей, он поднял с пола доху первого охотника, насухо вытер ей руки, и, как ее хозяин полчаса назад - прислонил ладони к печке.
- Собирайся, Надежда, самолет скоро, надо торопиться.
На улице снег валил глухой стеной.
В двадцатых числах января 1985 года, когда в приемный пункт леспромхоза подъехали первые охотники, и долго стучали в запертую дверь, а затем вызвали милицию и взломали замок - на полу нашли мешок со шкурами и ненецкую доху. Сейф был открыт, но деньги на месте, сумма совпадала с тем, что было написано в гросбухе. Когда пришли к Наде на квартиру - соседи сказали, что наверное, уехала на праздники к родственникам, да все никак не вернется, квартира весь январь пустовала. Объявили розыск, но искали неохотно, да и никак невозможно было это сделать - у пропавшей не было никого в целом свете. Весной в соседнем с избой котловане замороженной стройки, с талыми водами всплыл сильно поврежденный труп мужчины-ненца. Умозрительно его связали с дохой, но кто это такой, что он забыл в котловане, сам ли упал на арматуру сердцем, или не сам... в общем образовался глухарь, и кого-то лишили премии. Через положенный законом срок Надежду объявили пропавшей и в однушку въехала молодая семья с девочками-близняшками Верой и Любой.